С самого мига назначения рыцарем Хейнкель испытывал тревогу из-за привычки Фьоре переть напролом, но, как оказалось, он все равно ее недооценивал — опасная нерассудительность девушки превосходила даже самые худшие его ожидания.

— Значит, лекарства на складе, но доставить их не получается? — подытожила Фьоре у парня возле входа в Церковь Божественного Дракона.

— Да, — ответил юноша с описью медикаментов в руках. — Из-за жутких заторов из драконьих повозок на въезде и выезде из столицы повозка Церкви тоже застряла. Если так пойдет и дальше…

— Лекарства испортятся, да и в лечебнице полно стариков, которым совсем худо, если хоть день их не принять… Раз так, почему бы нам не вынести все своими руками?

— Что?! С-своими руками?! — аж отшатнулся парень от ее напора.

— Именно! — сжала Фьоре кулачки. — Раз не выходит прогнать драконью повозку, перетащим груз сами… Разве не отличный план?!

Она уже сочла его реакцию за согласие, так что тотчас вознамерилась выскочить на торговую улицу, но Хейнкель спешно перегородил ей путь:

— Постой-постой, госпожа Фьоре! Этак мы и до завтра проблему не решим. Ты ведь не всерьез собралась таскать ящики одна?

— Что вы такое говорите! Конечно же нет! Господин Хейнкель — мой рыцарь, а значит, мы в одной лодке! В одной лодке! Не одна, а вдвоем!

— И не подумаю! Даже если и серьезно, то тебе с своим-то положением нельзя заниматься подобным. Если кто и пойдет, то я один.

— Не нужно отстраняться! Я, между прочим, весьма сильная. В монастыре я часто двигала мебель вместо старушек с больной спиной!

— Да я вообще! Не об этом! Говорю! — неистово закричал Хейнкель.

От изумления Фьоре округлила свои красные глаза. Пока девушка хлопала своими блестящими, словно драгоценные камни, глазами, Хейнкель почесал свои красные волосы и недовольно обратился к посыльному:

— Эй. Доставить лекарства нужно в лечебницу восточного района, так? В западном и южном ведь тоже есть лечебницы, как там с проездом?

— В западном и южном? Там дороги пока свободны, так что задержек с доставкой быть не должно…

— Тогда все просто, — ответил Хейнкель и выхватил у юноши список медикаментов. — Переправлять нужно не лекарства, а пациентов.

Рыцарь начал рассматривать наименования на листке. Все они были ему знакомы, и он легко мог представить состояние больных. С тех пор как его жена погрузилась в непробудный сон, Хейнкель изучил все возможные методы лечения от любых болезней. Благодаря привилегиям своего происхождения и богатству он разбирался в снадобьях получше иных лекарей.

— Разумеется, самих больных я не видел — это решать лекарю, — но это куда реальнее, чем пытаться протолкнуть целую драконью повозку. Пока пациентам будут помогать как могут, мы расчистим путь до восточного района, и в следующий раз все пройдет без задержек. Ну как тебе идея, госпожа Фьоре?

— Ох… да! Точно! Ах, но как быть с теми, кого нельзя перевозить?..

— Но в больнице же не одни тяжелобольные. Одного ящика с самыми срочными лекарствами хватит на первое время.

— Понятно! Тогда этот ящик я…

— Эй, — перебил Хейнкель и строго глянул на нее.

— То есть вы перенесете! — улыбнулась юноше Фьоре. — Это ведь ваша работа!

Тот принял обратно список и кивнул девушке:

— Все понял, сделаю в лучшем виде. А в больнице…

— Не волнуйся! Церковь хорошо ладит с больницами! Я тут же отправлю посыльного, чтобы не было путаницы. Делай свою работу.

— Да! Спасибо вам обоим огромное!

С облегчением и чувством исполненного долга юноша выскочил из церкви. Глядя ему вслед, Хейнкель устало опустил плечи.

Фьоре от начала и до конца без устали давала советы. Хорошо, конечно, что благодарят ее, но когда благодарность достается и Хейнкелю, стоящему рядом, ему становится не по себе. Как никак, он человек, который по-хорошему вообще не имеет права здесь находиться.

Фьоре же вовсе и не могла как-либо подозревать о терзаниях Хейнкеля. Она уже поручила дело одному из верующих и вернулась к своему рыцарю.

— Отличная работа, господин Хейнкель! Мы просто прекрасный дуэт! Я послала человека, так что он может со спокойной душой выполнять поручение.

Девушка слегка приподняла ладонь. И не опускала. Хейнкель некоторое время молча смотрел на нее, а Фьоре продолжала махать ладонью перед его лицом влево и вправо.

— Ты чего?.. — спросил он.

— Не «чего», а ритуал в честь общего успеха! Когда я подставляю ладонь вот так, господин Хейнкель должен прикоснуться к ней своей. Так мы делимся радостью от хорошего дела — таково правило Церкви Божественного Дракона!

— Когда я ходил в церковь, я что-то такого не видел.

— Наверное, это новое правило! Ну или я добавила немного от себя!

Учитывая, что Церковь уже четыреста лет неизменно поклоняется Божественному Дракону, версия о личном влиянии Фьоре звучала куда убедительнее новомодных веяний в обрядах. К сожалению, она ни за что не отступилась бы, не исполни он этот ритуал, поэтому Хейнкель снова вздохнул и хлопнул своей ладонью по ее руке.

— Госпожа Фьоре, насчет недавнего разговора…

— А, вы просто невероятно находчивый! Не переживайте — я велела посыльному передать лекарям, что это была идея господина Хейнкеля.

— Воздержись… В обоих смыслах.

— Воздержаться?! Мое самое нелюбимое слово!..

Ее сияющая улыбка сменилась выражением глубокой обиды, и побледневшая Фьоре неловко прислонилась к скамье в молельном зале. В ответ Хейнкель тяжело вздохнул через нос.

Не надо за пару минут удваивать число вещей, за которые ее хочется отругать.

— Во-первых, перестань совать нос куда попало и копаться в золе камина. Никогда не знаешь, что там найдешь, а в большинстве случаев просто обожжешься. Если уж нужно раскопать золу, используй других людей. И первым делом — меня.

— Это… потому что господин Хейнкель — бессмертный рыцарь, которому не страшен огонь?

— Нет. Потому что если кому и суждено пострадать, то тому, чья травма ни на что не повлияет.

Хейнкель намеренно строго и четко попытался исправить ход ее мыслей.

Подход Фьоре был слишком опасен. Впрочем, ее врожденная способность привлекать к себе внимание — одно из важнейших качеств правителя. Раз уж она включилась в Королевские Выборы с задержкой, то ей следовало избегать неосмотрительных шагов и грамотно использовать имеющиеся козыри. Поэтому…

— Не нужно при каждом удобном случае упоминать мое имя. Скажу прямо и без шуток: это только навредит твоей кампании в Выборах, госпожа Фьоре.

— Но…

— Услышат, что идея моя, — лечебница может и упереться. С моим-то положением так оно, наверное, и будет. Извини, конечно, но из нас двоих я понимаю это трезво.

— Гх…

Фьоре выглядела досадно, но поскольку причиной этой досады был сам Хейнкель, у него не находилось слов утешения или поддержки.

Откровенно говоря, он до сих пор жалел о своем выборе. Ему не следовало соглашаться на просьбу Фьоре, которую он считал не иначе как минутным помешательством. От вида того, как эта неопытная девушка искренне отдается Выборам, он все сильнее проклинал себя за то, что служит ей лишь помехой. Особенно учитывая, что всю свою дурную славу он заработал собственными руками.

— В конце концов, за что ни возьмись, все идет через одно место…

Хейнкель старался действовать исходя из лучших побуждений, но со временем его прошлые поступки вновь удавкой сжимались на шее. Это происходило раз за разом: призраки прошлого настигали его, словно им же самим вырытые капканы. Он уже со счета сбился, сколько раз спотыкался о ямы, изгаженные собственными руками.

Именно поэтому, если удавалось совершить нечто стоящее, не марать это именем Хейнкеля было наилучшим решением для Фьоре…

— Ну уж нет, это совсем на меня не похоже!

Пока Хейнкель щурился, погруженный в мысли, Фьоре вдруг громко выкрикнула и больно щипнула себя за тыльную сторону белой ладони. Она ойкала и поскуливала от боли. Хейнкель вытаращился на нее:

— Т-ты что творишь?

— Наказываю себя! Вообще-то мне стоило отвесить самой себе пощечину, но тогда пришлось бы встречаться с людьми с красным лицом. Поэтому, когда нужно взять себя в руки, я с детства делаю так! Если просто покраснела рука, всегда можно соврать, будто в гневе стукнула по столу!

— Разве это оправдание? Гнев-то все равно никуда не делся…

— Неважно! Гнев — это правда! И что бы мне ни говорили, в одном я не уступлю. Впредь я не стану скрывать заслуги господина Хейнкеля!

Она ткнула пальцем прямо ему в лицо, отчего Хейнкель невольно отшатнулся. Фьоре тут же сократила дистанцию. Рыцарь отступил. Она шаг вперед. Он шаг назад. Когда она прижала его к стене, то замерла и направила палец ему прямо меж бровей. И, удерживая Хейнкеля у стены, Фьоре произнесла:

— Я приму то, что о господине Хейнкеле говорят гадости из-за его прошлого. Пусть от этого зубы сжимаются, я это проглочу. Но! Я не позволю прошлым делам мешать тому, что вы сделаете сегодня или завтра!

— Госпожа Фьоре…

— Если ваши слова спасли чью-то жизнь, значит, без них эта жизнь могла бы оборваться. Если я стану королевой, а вы будете моим Первым Рыцарем, мы часто будем сталкиваться с подобным. Поэтому ради будущего мы должны восстановить честное имя господина Хейнкеля уже сейчас!

— …

— Так что я буду прислушиваться к вашим советам по мере сил, а про призывы вроде «забейте на господина Хейнкеля», «держите его в запертом ящике» или «давайте выкинем этого пьяного рыцаря» я вообще забуду. Объявляю это официально!

Фьоре медленно опустила палец и коснулась формы мужчины — официального мундира рыцаря Церкви, который его заставили надеть как рыцаря Святой. Выполненный в синих тонах, он выглядел священно и величественно, даже вызывал большее трепетное почтение, чем мундир Королевской Гвардии. Хейнкель понимал, что эта одежда совершенно ему не идет. Однако…

— Но настанет день, когда люди будут смотреть на эту форму и вспоминать вас, господин Хейнкель. И тогда вы сможете вовсю использовать авторитет Церкви и вести себя настолько гордо, насколько захотите!

Подмигнув, Фьоре попыталась изобразить милое выражение лица. От ее слов Хейнкель тяжело вздохнул. Ее неудержимый напор не делал исключений ни для кого. И, разумеется, Хейнкель не был исключением.

— Если госпожа Фьоре станет королевой, значит. Выходит, помощь людям в церкви — это лишь холодный расчет?

— Что за ужасы вы говорите?! Знаете ли, это невероятно выгодное дело! Когда мы помогаем тем, кто приходит в церковь, и им становится лучше, и обо мне идет слава как о добром человеке, и нам самим приятно от хорошего поступка… Видите?

— Не надо так спокойно причислять меня к вам. Я…

— Но разве получать благодарность от людей — это не радостно? Для меня — да. Посему, хоть титул «Святой» и тяжелая ноша, церковь я люблю.

Фьоре кивнула и гордо расправила грудь в ожидании ответа, но Хейнкель ничего не мог сказать. Возможно, потому что она уже высказалась, а может, из уважения к нему, девушка не стала торопить Хейнкеля с ответом.

А затем возможность произнести этот ответ снова была отложена — с улицы раздался звук открывающейся двери церкви.

— Прошу прощения, — позвал Фьоре человек. — Совсем рядом с церковью стычка между жителями…

— Ох, беда! Мы должны сейчас же вмешаться! Господин Хейнкель, бежим!

— Не беги. Нам только не хватало прибавить работы лекарям из-за того, что кто-то расшиб себе нос.

— Тогда быстрым шагом! — сказала она и сделала три широких шага к мужчине в дверях, а затем словно забыла о решении идти шагом и снова сорвалась на бег.

Хейнкель опять почесал затылок. Затем цыкнул языком и поспешил за спиной своей несносной госпожи.

В час, когда сквозь высокие окна лился оранжевый свет заката, Хейнкель сидел над бумагами в одном из кабинетов церкви.

— А ты работаешь куда добросовестнее, чем я думал, — вдруг раздался голос за его спиной.

Хейнкель обернулся и увидел стоящего у дверей худощавого мужчину — священника Церкви Божественного Дракона и охранника Фьоре, Тигу Лауреона. Он сопровождал Фьоре еще до ее вступления в Королевские Выборы. Хейнкеля познакомили с ним сразу после назначения рыцарем, и с тех пор они часто пересекались.

Разумеется, первое впечатление о Хейнкеле у Тиги было отвратительным — впрочем, не только у него, а абсолютно у всех в окружении Фьоре. По правде говоря, его назначению радовалась одна лишь Фьоре.

«Ну, еще бы. Любой на вашем месте думал бы так же, да и я сам не исключение».

Объективно говоря, нынешнее положение Хейнкеля было верхом несоответствия. Фьоре и без того доставляла кучу хлопот окружающим, а появление рядом с ней человека с такой скверной репутацией любой здравомыслящий человек посчитал бы безумием. И хотя сама Фьоре проявила волю, найти тех, кто был бы согласен с этим решением, было куда сложнее, чем недовольных.

— Что это ты вдруг уставился в пустоту? — спросил Тига. — Неужели не расслышал колкость?

— Нет, все я прекрасно слышал. И я вам даже сочувствую. Вам и с госпожой Фьоре забот хватает, так еще и меня в придачу навязали.

— Коли ты сам все понимаешь, мог бы просто тихо отказаться.

— И возразить-то нечего. Наверное, именно так и поступил бы разумный взрослый человек…

Хейнкель вдруг заколебался: «Стоит ли продолжать?» Но под вопросительным взглядом Тиги ему пришлось открыть рот. Причина, по которой он не смог отвергнуть протянутую Фьоре руку, была очевидна.

— В общем, это было просто невзрослое решение. Отпустить тяжело, хренова привязанность.

Если взрослым называют того, кто умеет вовремя поставить точку и вовремя сдаться, то Хейнкель был абсолютно незрелым и жалким созданием. Но с другой стороны, взрослый, которым он восхищался больше всего на свете, был человеком, который до самого конца не выпускал из рук меча, рассекал даже невыполнимые преграды и никогда не отказывался от того, что любил.

Восхищаться тем, до чего он сам никогда не смог бы дотянуться, к чему не мог даже прикоснуться пальцем… Пожалуй, именно с этого и началось проклятие Хейнкеля. Впрочем, рассказывать об этом Тиге не имело никакого смысла — тому все равно было бы плевать.

— Я навел о тебе справки, — продолжил Лауреон. — Не пойми неправильно: мы не могли оставить подле Фьоре опасного человека. К тому же в узких кругах эта история и так известна.

Однако от тона, с которым Тига произнес эти слова, Хейнкель удивленно приподнял бровь. Проживший долгие годы в попытках угадать чужое отношение к себе, он научился чутко улавливать оттенки презрения, насмешки, сочувствия или жалости. И именно поэтому ему хотелось недоуменно нахмуриться.

Ибо в голосе Тиги совершенно четко слышалась сочувственная нотка.

— Ты так мрачно разглядываешь расписание Фьоре? — заглянул юноша к нему через плечо. — Заставить эту девочку следовать графику — задачка не из легких.

— Твоя правда, — отозвался Хейнкель.

Дни Фьоре как кандидатки на престол и как Святой были расписаны по минутам. Даже вне официального графика она вставала на рассвете на молитву, а после нее добровольно выслушивала посетителей церкви.

— И вдобавок она вообще не может пройти мимо чужой беды. Если увидит, что на улице ребенок потерялся и старику тяжело вещи нести, то все, прощай расписание.

— Ага. Помню, как-то раз она исчезла, а потом оказалось, что она увязалась помогать старику тащить вещи в соседний город за тридевять земель, да еще и осталась у него на чай.

— Пока она носит титул «Святой», это еще куда ни шло. Хотя даже для Святой подобное — сплошное безумие.

Она стала кандидаткой на престол — больше вести себя как раньше она не может. На незаменимую роль всегда сваливаются незаменимые обязанности. От Фьоре ждали именно этого, и не было сомнений, что из двух вещей важнее. И все же…

— Госпожа Фьоре не хочет бросать Церковь, но при этом собирается выложиться на полную и на Выборах… Это же чистой воды безумие.

Покоряясь ее энтузиазму, Хейнкель крутился как белка в колесе. Вместо того чтобы лезть во все подряд, как делала Фьоре, он думал о том, кому перепоручить возникшие проблемы, перекраивал сорванный график, приносил извинения за отмененные встречи и заранее готовил необходимые бумаги. У него не оставалось времени даже на то, чтобы вспомнить о мече.

За все время, что он пробыл ее рыцарем, он ни разу не обнажил клинок.

— И все же во время утренних молитв Фьоре ты не пропускаешь тренировки, — сказал Тига. — А я-то грешным делом думал, что ты не любитель вставать ни свет ни заря.

— Разве может быть рыцарем тот, кто поздно встает?

— Вот как. Значит, мне эта роль точно не подходит. Хорошо, что мне не досталось столь высокой должности. Все равно мне не хватило бы мастерства, — дал себе оценку Тига, пока поправлял шляпу.

Хейнкель окинул его скользящим взглядом: «„Не хватило бы мастерства“, значит?»

Честно говоря, он не мог согласиться с заявлением Тиги. Как человек, которому доверили охрану Фьоре, Тига, вооруженный изогнутым клинком, был весьма умелым бойцом даже на глаз Хейнкеля. Гибкое тренированное тело, богатый боевой опыт и, главное, незыблемая выдержка. Он был не фехтовальщиком и не рыцарем, но безусловно воином.

— А как твоя рана? — поинтересовался Хейнкель.

— Ну-у, до идеала далеко. Стало получше, но рана была глубокой… — погладил свой бок Тига. — Все-таки не просто так ее называют Богиней Войны.

Хейнкель нахмурился. «Герцогиня Карстен, устроившая побег и убившая лорда МакМахона…» Это имя принадлежало той самой женщине, что нанесла Тиге эту рану и приключила хаос, охвативший столицу.

Изначально считавшаяся главным фаворитом Королевских Выборов Круш Карстен по прозвищу «Богиня Войны» ныне разыскивалась по всему Королевству как исполнительница убийства Миклотова МакМахона — ключевой фигуры Совета Мудрецов.

Сам факт преступления был шокирующим, но куда более странным казалось то, что соучастником Круш объявили Нацуки Субару, рыцаря Эмилии. Более того, его обвиняли не просто в соучастии, а выдвигали дикое подозрение, будто он — Архиепископ Греха Лени.

Из-за этого Эмилию заподозрили в измене короне. А Фельт не сумела развеять сомнения в фальсификации своего происхождения, и ее поместили под стражу в замке. Сторонники обоих Лагерей бежали из столицы — во время этих событий в город вырвался крупный зверодемон, и для наведения порядка пришлось задействовать Святого Меча.

Все это уже произошло к моменту, когда Хейнкеля вернули в столицу, и этот кошмарный хаос продолжал отравлять не только столицу, но и все Королевство.

— Нынче в столице царит такая обстановка, какой не было за всю историю Королевства. На улицах полно рыцарей и стражников с хмурыми лицами, у горожан нет ни одного повода для радости, все ходят с опущенными головами.

— Кто может, тот уезжает из столицы. Но у большинства выбора нет. Честно говоря, в церкви такой суматохи не было уже много лет.

— И от этого поддержка госпожи Фьоре только растет, я прав?

— Мне не нравится ход твоих мыслей. Ни мне, ни Фьоре.

На ядовитую реплику Хейнкеля взгляд Тиги сделался острым. Он не шутил — его это искренне задело, поэтому рыцарь поднял руки в знаке капитуляции.

Однако, какими бы ни были чувства Тиги, реальность оставалась таковой. Чем сильнее разрасталась смута в Королевстве, тем меньше люди верили короне и тем охотнее обращались к церкви, почитающей Божественного Дракона, который веками защищал страну.

И этот фактор, несомненно, подталкивал вперед Фьоре, стартовавшую с опозданием. И для Хейнкеля, ее рыцаря, это должно было быть поводом для радости, но…

— Отец…

В мыслях Хейнкеля всплыл образ его сгинувшего отца, Вильгельма.

Объявленная в розыск Круш и служивший ей Вильгельм тоже оказались в числе тех, кто исчез из столицы. Скорее всего, он примкнул к своей госпоже и помогал ей скрываться, будучи в заведомо проигрышном положении.

Конечно, мысль о том, что Демон Меча способен прорубить себе путь сквозь любые невзгоды, не была совсем уж лишена оснований…

— Тебе тоже несладко приходится, господин Хейнкель, — пожал Тига плечами словно прочитал по его лицу и вздоху мысли.

«Несладко» — пожалуй, точное определение. Но с тем же успехом можно сказать, что с самого момента вступления Хейнкеля в Лагерь Присциллы семья Астрея оказалась разделена.

— Мои невзгоды — мелочь. Главное, чтобы это не повредило госпоже Фьоре. А отец и мой сын… оба взрослые мужики. Сами должны отвечать за свои поступки.

— По крайней мере, там, где я бился мечи с герцогиней Карстен, твоего отца не было. Надеюсь, на него просто возвели напраслину.

Тига ободряюще похлопал Хейнкеля по плечу. Тот не знал, что ответить, и лишь неопределенно буркнул:

— Ага.

Замечание о том, что Вильгельма там не было, не требовало пояснений. Если бы Демон Меча оказался там и вступил в бой с Тигой, последнего бы уже не было в живых.

Впрочем, была и другая причина, почему его ответ вышел таким скомканным. И об этой причине он ни за что не мог обмолвиться стоящему рядом Тиге.

Ибо внутри Хейнкеля все сильнее разрасталось неистребимое подозрение к Церкви Божественного Дракона.

В нынешнем Королевстве роль Церкви велика как никогда. Изначально Лугуника процветала под покровительством Божественного Дракона Волканики, что обещал покой и защиту государства. Поэтому большинство жителей Королевства испытывали естественный трепет перед Божественным Драконом, что автоматически выливалось в безграничное доверие к Церкви Божественного Дракона.

Хейнкель не был исключением: именно поэтому, когда его жена погрузилась в непробудный сон, он ходил в церковь в надежде на чудо и молился высшим силам. К сожалению, мольбы Хейнкеля остались без ответа, а сам он позже совершил тяжкий грех, из-за которого не мог смотреть в глаза ни Божественному Дракону, ни его последователям. С тех пор он избегал церкви, и оттого его нынешнее положение казалось ему еще более злой иронией.

Отогнавши мысли о собственном ничтожестве, Хейнкель вынужден был вернуться к главному: к зародившемуся в нем недоверию к Церкви Божественного Дракона и к самой Фьоре. Точнее — к истинным мотивам Церкви, толкнувшей Фьоре к участию в Королевских Выборах.

Изо дня в день, что Хейнкель проводил с ней, он поражался ее невероятной, абсолютной искренности и доброте.

Фьоре отдавалась любому делу без остатка и, хоть обладала сомнительной рассудительностью — начиная с назначения Хейнкеля, — умела брать на себя ответственность, добиваться поставленных целей. Для этого она много говорила, много смеялась, плакала и действовала. Ее способность вести за собой людей и открыто заявлять о своих желаниях была истинно королевским даром — наследием крови Лугуники.

Хотя сама Фьоре утверждала, что не знает, является ли она пропавшей пятнадцать лет назад принцессой, и даже не пытается это выяснить…

«Двух принцесс быть не может».

Хейнкель был уверен в этом, поскольку хорошо знал принца Форда Лугунику — отца пропавшей принцессы и младшего брата покойного короля Рандхала Лугуники.

У Форда была только одна дочь, никаких двойняшек или тройняшек. И эта единственная дочь исчезла из замка пятнадцать лет назад. Пропавшая принцесса — это либо Фьоре, либо Фельт. Третьего не дано. А значит, кто-то ведет свою игру. Кто-то возвел одну из двух девушек в статус выжившей представительницы королевской династии, чтобы использовать ее в своих целях.

Учитывая обстоятельства, при которых Фьоре вступила в Выборы, у Хейнкеля были все основания сомневаться в Церкви. Однако…

«Чего же я хочу на самом деле?..»

На этой мысли рассуждения Хейнкеля замерли в ужасе. Это было так же глупо, как осознавать, что перед наступлением темноты тебя окружает густой туман, и при этом не делать ровным счетом ничего.

Но в этом тумане теплился свет, к которому Хейнкель стремился долгие годы. Сделай он неверный шаг — и этот свет угаснет навсегда. Поэтому он не мог двинуться с места. Он боязливо замер, лишь бы избежать роковой ошибки.

И пока он не находил ответа, время уходило.

С момента заключения союза между Хейнкелем и Фьоре прошли дни, затем недели, и вот уже минул почти месяц. За это время Лагерь Фьоре сумел наладить поставки товаров, нарушенные беспорядками в столице, откликалась на запросы местных церквей и лечебниц и планомерно укрепляла свои позиции в Королевских Выборах. Хейнкель же все так же не мог избавиться от подозрений к Церкви, но и не смел мешать Фьоре. Он топил свои тревоги в вечном решении текущих задач. Однако при всей этой активности два вопроса, волновавших саму Фьоре больше всего, не продвинулись ни на шаг.

— Опять вернулось? — с досадой нахмурился Хейнкель в кабинете Церкви.

Он разглядывал знакомый конверт поверх стопки документов. По ту сторону стола Сакура Элемент изо всех сил старалась не зевнуть, однако она вопреки своей показной лени ловко сортировала входящие бумаги.

Девушка окинула Хейнкеля сонным и полураздавленным взглядом:

— Да-а, похоже на то-о. То, что они так быстро отвечают, конечно, приятно-о, но вот содержание… Ах, в этот раз снова отложили-и.

— Отложили, значит. Который это уже раз?

— Ну-у, в замок ушло сорок семь писем, больших и малых. В церквях отдали тридцать два, плюс всякие материалы и показания… Учитывая, какая Фьоре писака, там уже явно за сотню перевалило-о.

Одной рукой Сакура сортировала письма, другой — умело листала журнал учета. Хейнкель тяжело вздохнул.

Упорство, с которым Фьоре ежедневно бомбардировала замок и Церковь письмами, поражало: она требовала аудиенции и допроса содержащихся под стражей Эмилии и Фельт, а также разрешения применить свое Таинство для исцеления жертв Культа Ведьмы в Городе Водных Врат, Пристелле.

Фьоре упорно пыталась действовать через официальные каналы, но…

— Почему они так упираются? Ладно встречи с Эмилией и Фельт, но Пристеллу-то стоит хотя бы проверить! Или в документах какая-то ошибка?

— Ой-ой, вы сомневаетесь в моей работе-е? Если так, то выходит, я заставила Фьоре понапрасну перевести кучу бумаги-и… Какая же я обуза-а.

— Я просто спросил. Ни в чем я тебя не подозреваю. Будь ты ненадежной, тебе не дали бы титул секретаря при Святой.

— Вы так думаете-е? По-моему, тут вполне может быть заслуга роди-ителей. Вы так не считаете-е, заместитель командира Хейнкельчик?

— Перестань сюсюкать со взрослым мужиком, Сакурочка.

— Ваша просьба отправляется на рассмотрение, Хейнкельчик, — ответила Сакура так, будто и вовсе не собиралась выполнять прошение, и потянула рыцарю письмо из замка.

Он пробежался по нему глазами и понял, что текст мог бы написать с закрытыми глазами.

«В настоящее время данный вопрос находится на рассмотрении Совета Мудрецов, просим подождать еще немного».

Что касается содержания двух девиц, что прошения о Таинстве в Пристелле — менялись лишь пара слов, а суть оставалась неизменной.

— Они не отказывают, но и не разрешают. И сколько это будет продолжаться?

— Кто зна-ает? Решать-то важным господам из замка-а. Учитывая обстановку, все проявляют осторо-ожность.

— Перебарщивают они с осторожностью. У госпожи Фьоре уже терпение на исходе, она на стены готова лезть от досады.

— Очень в стиле Фьоре-е, — прикрыла рот Сакура и тихо хихикнула.

Но Хейнкель не разделял ее веселья. Видеть, как Фьоре с каждым днем все сильнее наигрывает бодрость, пока внутри у нее все горит, было невыносимо.

— Раз замок молчит, что говорит Церковь? Госпожа Фьоре ведь Святая. Неужели она не вправе сама решать, к кому применять свое Таинство?

— Не вправе-е. Это слишком ценная ве-ещь.

От такого столь четкого ответа Хейнкель слегка опешил. Сакура постучала пальчиком по разложенным стопкам писем:

— Вообще-то «Святая» — это не официальный чин в иерархии-и Церкви. Это особый титул, и его даруют верующим, коих отметил благодатью Божественный Дракон. Им оказывают почтение, сажают на видные места во время церемоний, но у них нет ни голоса в Священном Совете, ни реальной власти-и.

— Но при этом Церковь выставляет ее своей главной фигурой.

— Служить символом веры — важная обязанность Свято-ой. Хотя заставить Фьоре быть просто послушной куклой сложнее, чем усадить Дракона на хво-ост.

С этим Хейнкель был полностью согласен, но объяснение Сакуры вызвало у него неприятный осадок. Ему недвусмысленно давали понять: пусть Фьоре и выступает кандидаткой на престол, от нее ждут выполнения роли Святой — то есть красивой ширмы Церкви Божественного Дракона.

— А по-моему, Фьоре отлично подошла бы на роль королевы-ы. И то, как вы из кожи вон лезете, Хейнкельчик, лишь доказательство того, что вы очарованы ее королевским величие-ем.

Сакура разгадала его мысли и теперь откровенно забавлялась. Хейнкелю это, конечно же, не нравилось.

За ее витающим в облаках видом скрывался недюжинный ум. Тига был отличным стражником, но Сакура как чиновник превосходила подавляющее большинство: оформить сотню прошений и собрать всю документацию для Фьоре было ее заслугой.

— Будь ты одна, Церковь, наверное, работала бы без сбоев.

— Что вы, вы мне льстите-е. Я бы никогда не смогла стать символом надежды для стольких людей, как Фьоре-е. К тому же, что это тогда за церковь, раз она может рухнуть от ошибки одного-о человека?

— Понятно… Очень скромно с твоей стороны.

Ее слова звучали почти как скрытый выпад против системы власти. В Королевстве для компенсации ошибок правителя существовал Совет Мудрецов, но сейчас, когда сам Совет Мудрецов замер в нерешительности, даже рыцарю вроде Хейнкеля нечего было возразить.

— Говорят, после смерти МакМахона там царит полный ужас…

Хейнкель не присутствовал на заседаниях Совета Мудрецов, но знал, что именно Миклотов был их связующим звеном. Впрочем, другие члены совета, вроде вспыльчивого Бордо Зелгефа, тоже умели отстаивать свое мнение.

Проблем в столице хватало, и государственная машина продолжала работать даже без Миклотова. Значит, движение застопорилось именно по двум вопросам, волновавшим Фьоре. И Хейнкель не мог понять, почему.

— Церковь не дает добро на Таинство… из-за того, что герцогиня Карстен объявлена в розыск?

— Отрицать это нельзя-я. По правде говоря, то, что Фьоре применила Таинство без согласия Священного Совета, вызвало скандал. Даже обсуждали, не лишить ли ее титула «Свято-ой».

— Лишить титула «Святой»?! Такое вообще возможно?!

— По правилам — да-а. На практике такого еще не бывало-о. В этот раз обошлось, но раз вопрос поднимался, расслабляться не сто-оит.

Сакура говорила об этом как о чем-то обыденном, но Хейнкель был поражен. Самовольный поступок Фьоре, всколыхнувший королевский замок, оказался серьезным ударом и по Церкви — причем поставил под угрозу статус самой девушки. А то, что излеченная Круш теперь разыскивалась за убийство Миклотова, лишь усиливало давление на Фьоре.

— Когда все, что ты делаешь, оборачивается против тебя — это тяжело…

— А вы прямо сопереживаете-е. Впрочем, оно и понятно-о: для вас, Хейнкельчик, разрешение на использование Таинства — вопрос жизни и смерти-и.

— …

— Или вы просто с концами вошли в роль ее рыцаря-я?

Хейнкель лишь яростно фыркнул на ее поддевку. У него не было причин отвечать на колкости Сакуры. Разумеется, он хотел проверить, сможет ли Таинство Фьоре спасти его жену, Луанну. Но…

— Тех, кто ждет в Пристелле, можно спасти наверняка — это факт. И если все упирается лишь в какую-то бумажку, то нормальный человек пробьет это разрешение как можно скорее.

— Чужие интересы выше собственных? Не знала, что вы такой добряк, Хейнкельчик.

— Я не об этом говорю. Одно дело — ждать спасения, и совсем другое — когда тебя заставляют ждать ни за что.

— Это правда-а.

Грубый ответ Хейнкеля заставил Сакуру сбросить насмешливый тон. Он удивленно взглянул на нее, но на ее лице не осталось и следа прежней иронии — видимо, ему просто показалось. Как бы то ни было…

— Будем же стойко исполнять свой до-олг. Глядишь, и случится что-нибудь хорошее-е.

Эти слова слуги Церкви прозвучали неожиданно скромно и вместе с тем отчаянно.

— Я решила! Раз сотня писем не помогла, я вручу сто первое лично в руки! Если просить глядя в глаза, им будет куда сложнее отказать!

С видом человека, который только что получил откровение от самого Дракона, Фьоре объявила свое решение, и ее рыцарь, охранник и секретарь были вынуждены сопровождать ее в королевский замок.

Ее решимость заслуживала похвалы, но…

— Я не могу с этим смириться!!

…стоило им выйти из приемного зала в белый коридор, как Фьоре не выдержала и закричала. Ее исполненный досады голос эхом разнесся по коридору замка и заставил проходивших чиновников и слуг в изумлении обернуться. Заметив это, Тига приложил указательный палец к губам:

— Фьоре, не кричи так. Если твои слова долетят до ушей верхов, в следующий раз нас выставят прямо из вестибюля.

— Но это же несправедливо! Я спросила, чего не хватает, предложила все достать, а они только твердят: «мы думаем», «вопрос отложен», «все в тумане»!.. Да что с ними не так?!

— Похоже, им просто нечего добавить или исправи-ить.

— Тогда почему бы просто не дать разрешение?!

— Они с самого начала не собирались нас слушать.

Фьоре повернулась к своему рыцарю. В ее красных глазах блестели слезы, но у Хейнкеля не было платка, чтобы утереть их.

Вместо этого он прямо ответил на ее немой вопрос:

— Дело не в ошибках в бумагах и не в нехватке условий. Все, чего они хотят, — это чтобы ты сдалась и перестала мозолить им глаза, госпожа Фьоре.

— Но это… это же неправильно! Кто вообще мог такое придумать?!

— Вот это и есть главный вопрос.

Фьоре казалась капризным ребенком, но она сделала все, что было в ее силах, и требовать большего от нее было нельзя. Вопрос, терзавший ее, оставался без ответа и для Хейнкеля, а происходящее в последний месяц лишь подливало масла в огонь.

«Все выглядит так, будто кто-то очень умело дергает за ниточки».

Появление Фьоре на политической арене — если не считать ее поздний старт — выглядело так, будто Церковь Божественного Дракона спланировала все до мелочей. Однако при всей ее искренности и популярности среди народа, главный шаг — поездку в Пристеллу — не допускал сам Священный Совет Церкви. Если бы Церковь действительно хотела посадить Фьоре на престол, этот шаг был бы очевиден. Но вместо поддержки Церковь Божественного Дракона перекрывала ей пути, да и Совет Мудрецов не спешил идти навстречу.

Подозрения Хейнкеля приобретали все более мрачные очертания. Впрочем, одно оставалось неизменным: Фьоре была неопытным ребенком, и она нуждалась в защите взрослых.

— Фьоре, я понимаю твои чувства, но давай пока вернемся, — мягко произнес Тига.

Покорно повесив голову, Фьоре пошла за ним. Вдоль коридора замка встречавшиеся чиновники останавливались и отвешивали ей нижайшие поклоны — уважение к ней как к кандидатке и как к Святой было искренним. И тем горше казалось то, что ни одно ее прошение так и не было услышано.

В тяжелом молчании они миновали поворот коридора…

— …

…и заметили идущего навстречу человека, Хейнкель замерз.

— Райнхард… — невольно вырвалось из его груди.

Красноволосый юноша в белом рыцарском мундире с Драконьим Мечом на поясе — Райнхард ван Астрея — остановил взгляд на окликнувшем его человеке. Их голубые глаза — прямой знак их родства — встретились.

— Давно не виделись, отец.

— М-да…

Жалкий ответ. Хейнкель мысленно проклял себя.

Встреча оказалась неожиданной. Занятый своими мыслями, он не успел подготовить привычные ядовитые слова. В итоге между отцом и сыном повисла гнетущая тишина.

— …

За спиной Райнхарда шли двое рыцарей в белой форме. На первый взгляд — обычные подчиненные Святого Меча. Однако их взгляды были прикованы не к окружению, а исключительно к Райнхарду.

И главное — Хейнкель никогда раньше не видел этих лиц. Рыцари взялись не пойми откуда. Зачем они сопровождают Райнхарда?..

— Райнхард! Как хорошо, что мы встретились! Я как раз хотела с тобой поговорить!

Фьоре бесстрашно сделала шаг навстречу юноше сквозь только что натянувшееся напряжение между отцом и сыном. Шедшие сзади рыцари невольно подтянулись, но Райнхард остановил их жестом руки.

— Госпожа Фьоре. Вы были в замке?

— Да. Я пыталась добиться встречи с Эмилией и Фельт, а также решить вопрос с Пристеллой. Но сейчас речь о тебе!

— Обо мне?

— Да! Как там Фельт? Вы ведь виделись?

Райнхард тихо вздохнул, помедлив с ответом. Затем медленно качнул головой:

— Нет.

— Что? То есть… вы сегодня еще не виделись?

— Не только сегодня. С тех пор как госпожа Фельт прибыла в замок.

— С тех пор как она в замке… Ни разу?! Прошло же больше месяца!

Голос Фьоре взлетел, и рыцари позади Райнхарда напряглись. Однако тот лишь спокойно кивнул. Изумление Святой было понятным: это отличалось от ее ситуации, когда ей просто отказали во встрече.

— Но ты ведь рыцарь Фельт! Это же ненормально, что ты не можешь ее видеть! Разве ты сам так не думаешь?!

— Встречи запрещены, так что ничего не поделаешь.

— Но ты ведь хочешь ее увидеть! Хочешь поговорить!

— Я — Меч Королевства. Раз из замка поступил приказ, я обязан его выполнять.

— Ты не просто Меч Королевства, ты еще и Меч Фельт!

Прямые, искренние слова Фьоре бритвой полоснули по Райнхарду. Хейнкель слишком хорошо знал, что ответит сын на этот бессознательный упрек.

— Я — Меч Королевства, госпожа Фьоре.

Разговор вернулся к начальной точке. Дело было не в том, что Фьоре не находила нужных слов, и не в том, что Райнхард ее не понимал. Что бы ему ни говорили, что бы он ни чувствовал, Святой Меча не изменит своего ответа.

Правильнее было бы сказать — не может изменить.

— Ты правда думаешь, что Фельт обманула Королевство?

— Нет, — последовал, однако, ответ без малейшего колебания.

И прежде чем Фьоре успела спросить «тогда почему», Райнхард продолжил:

— Да, я верю в госпожу Фельт, но одной лишь верой нельзя доказать, что она невиновна. Нарушу приказ — и ее будут подозревать еще сильнее, положение только ухудшится.

— И поэтому ты просто подчиняешься?

— …

На этот вопрос Райнхард не ответил ни «да», ни «нет». Но само его молчание давало понятный ответ.

— …

Хейнкель перевел взгляд на двух рыцарей за спиной Райнхарда. Было очевидно, что они ему не союзники. Скорее всего — надзиратели. Но какая же это бессмысленная мера! Захоти Райнхард — он сметет их в мгновение ока, исчезнет быстрее, чем кто-либо заметит, и проберется к Фельт без малейших помех. Замок ничего ему не сможет сделать.

Но Райнхард этого не сделает. Не может. Пока он остается Святым Меча, для него это невозможно.

— Тогда хотя бы передай Фельт…

Фьоре сжала кулаки выкрикнула вслед молчаливому Райнхарду:

— Я верю в Фельт! И в Эмилию тоже верю! Передай ей, что снаружи замка есть люди, которые не верят, что они предали Королевство!

— Спасибо вам.

— Я могу написать письмо! Я напишу!

— Простите, но я не могу этого обещать. Мне запрещено передавать госпоже Фельт любые вещи или послания.

— Как же так…

— Прошу прощения, меня ждут дела, — склонил Райнхард голову и попытался пройти мимо.

Когда его плечо почти сравнялось с плечом Хейнкеля, он на миг остановился.

— Отец… я слышал, вы стали рыцарем госпожи Фьоре.

— Ну да… Имеешь что-то против?

— Поздравляю вас.

Слова застряли у Хейнкеля в горле.

Взгляд Райнхарда, что стоял на расстоянии вытянутой руки, был прикован прямо к его глазам. Хейнкель не выдержал взора сына, выросшего с него ростом, и отвел глаза.

— Поздравлять тут не с чем…

— И все же я правда рад, что вас выбрали, отец.

Хейнкелю нечего было ответить. В голосе Райнхарда не было ни сарказма, ни иронии. Он действительно радовался за своего опустившегося отца, которого кто-то выбрал своим рыцарем.

— …

Неужели он забыл, какими бранными словами Хейнкель осыпал его в Пристелле? Забыл, как Хейнкель поднял меч на его госпожу в том же городе? Или даже это для Райнхарда — лишь незначительные мелочи, не оставившие следа в его душе?

Святой Меча слегка поклонился и ушел по белому коридору в сопровождении двух рыцарей.

Фьоре с досадой смотрела ему вслед. Хейнкель же не смог даже посмотреть вслед удаляющемуся сыну.

— Фьоре, при всем уважении, твои слова Райнхарду были неосмотрительны, — произнес со строгим видом Тига, прикрывая дверь Церкви.

Он всю дорогу обратно молча обдумывал, как лучше высказать свои замечания.

— Может, ты и старалась подбирать выражения, но там были рыцари замка и другие люди. Если слухи дойдут до Совета Мудрецов, тебя посчитают бунтовщицей.

— Пускай считают! Я и правда против них!

— Я не об этом. Если тебе запретят аудиенции и доступ в замок, мы вообще ничего не сможем сделать.

— Я понимаю!

— Если бы понимала, не стала бы…

— Да понимаю я!!!

Фьоре резко перебила Тигу. От ее выкрика тот опешил, а Сакура опустила глаза.

— Я понимаю… простите, — тихо и хрипло произнесла Святая. — Понимаю, поэтому мне и тошно! Если мы не будем подчиняться решениям замка, нас перестанут воспринимать как участников Королевских Выборов. А если нас перестанут воспринимать как участников, я не смогу помочь Эмилии и остальным. Поэтому приходится ждать, как приказано…

— Фьоре…

— Простите меня. Я правда ценю все, что вы для меня делаете.

— Ладно…

— Оставьте меня на минуту наедине с господином Хейнкелем.

Тига поколебался, но кивнул. Сакура первой вышла из комнаты, и за ней последовал юноша. Дверь закрылась, в кабинете остались только Фьоре да Хейнкель.

— …

На столе рядами лежали месячные ответы из замка. Фьоре окинула их взглядом и тихо вздохнула.

— Господин Хейнкель.

— Что такое?

Даже безудержная Фьоре заметно выдохлась.

Ее отчаянные попытки не давали плодов, да и разговор с Райнхардом прошел совсем не так, как хотелось. Даже при ее неиссякаемом оптимизме постоянные неудачи давили на нее.

Хейнкель и сам был опустошен нежданной встречей с Райнхардом и его поздравлением. И все же он собрал волю в кулак, приготовился принять любые ее слова.

Наконец Фьоре прислонилась спиной к закрытой двери и задала вопрос, который не могла и не хотела задавать при Тиге и Сакуре:

— Как вы думаете… как лучше устроить побег из замка?